#СТИХИЯ
#стихия — тег, под которым я что-то пишу порой в тг — это стихи и я. И вся внутренняя жизнь, которую нельзя окончательно усмирить, но можно услышать, назвать
и понемногу сделать своей.
***
Звонким, ласковым, дождливым
Небом за окном,
Тополем, плакучей ивой,
Липой и сосной
Стать.
Расплакаться, рассыпать
Иглы в пух и прах.
Превратиться в щебет птицы
В золотых кустах.

Золотых — закат-прожектор
Освещает суть.
Страшно быть самой собою.
Страшно, просто жуть.
***
Приснилось вишневое дерево под водой:
Что вишни слетают в руки как пузырьки.
Как грусть мою запирает рыбий конвой
На дне реки.
Приснились цветы из розовых облаков —
Их влажные лепестки на моих глазах.
Как спрятался, завязался в сотни узлов
Мой страх.
Приснились лучи сквозь стекла и зеркала —
Как ласточки падают юрко и ладно вниз,
В ладонях сжигая тоску и пустые слова.
Со мной остается серебряная зола
И робкое «улыбнись».

***
Вспомни,
что камни — сокровища,
и дороже — если блестят;
дерево — может стать домом;
что петь — можно прямо на улице
(не обращая внимания на прохожих),
что улыбкой получится
отогреть всех бездомных котят
(и утят)!
Что желуди — вместо валюты,
а кленовые листья — купюры крупней,
что «солнышко» — аттракцион на качелях
и то, как мама ласково окликает утром
Тебя
(и, вероятно,
другие мамы — других ребят).

***
Макнула кисть в масло,
потом в краску
Наслаивается день на вечер
Сегодня на послезавтра
Не забывай снять лишнее
Протри тряпкой
Сними обиду/улыбку повесь в прихожей
Пока совсем не просохло
Получилось довольно грязно:
Выбирала краплак
и синий с охрой
Если взять чистый белый
В него никто не поверит
Короче, самой красивой вышла палитра 

***
Поселю тебя в детстве.
Где ловила ящериц на заброшенной строй-площадке.
Где мне не разрешали поздно ложиться. И есть сладкое.
Где любила играть в прятки (но боялась, что однажды меня не найдут).
Где я не понимала, зачем смотреть салют.
Но все равно смотрела
— в подъезде, на лестничной клетке.
Где залезала на табуретку,
чтобы достать ирис с бабушкиного шкафа.
Где мне нравился Братец Лис
из известной книжки,
разные рыжие звери и уши жирафа.
И писать подругам записки (без особого содержания).
Поселю тебя в детстве —
до востребования
абсолютного обожания.

***
Храню для тебя ерунду в шкатулке:
сноп света из-за шторы —
зависшие золотые пылинки;
сахар со свежей московской булки;
и смешные запинки в слове
(неужели сказала я?
— просто задумалась);
лишнюю запятую перед и после «ты» (обособила, приспособилась);
ощущение свободного падения без боязни высоты;
радугу на столе от стеклянной чашки;
звон тонких ледышек у берега;
хруст костяшек пальцев;
все в той шкатулке,
и спелая тайна переливается как в стеклянном шаре —
вода и блестяшки.
Я раньше хотела в таком жить
(с дельфином по центру!).
А потом научилась коллекционировать
бытовое волшебство.

***
Каждый раз в поезде или
в самолете перед отбытием
Я думаю о тебе,
Мои бонусные мили —
Ощущение покидания
Как бумажное тонкое перекрытие
Между не будем / не были
И мерцающий страх нового.
На высоте по стеклам ползет иней
И огонек сжимается внутри
— не пламенный оранжевый,
А голубой, синий —
Отчаяния оставления позади,
Невыбор — ненужности,
И подветренное тихое «уходи».
На скорости по окнам скользит ветер.
Дрожь ожидания укутывает вагон.
И каждое касание взлетной,
каждый медленно приближающийся перрон
— как будто бы к скорой встрече.

1/7
***
Храню для тебя ерунду в шкатулке:
сноп света из-за шторы —
зависшие золотые пылинки;
сахар со свежей московской булки;
и смешные запинки в слове
(неужели сказала я?
— просто задумалась);
лишнюю запятую перед и после «ты» (обособила, приспособилась);
ощущение свободного падения без боязни высоты;
радугу на столе от стеклянной чашки;
звон тонких ледышек у берега;
хруст костяшек пальцев;
все в той шкатулке,
и спелая тайна переливается как в стеклянном шаре —
вода и блестяшки.
Я раньше хотела в таком жить
(с дельфином по центру!).
А потом научилась коллекционировать
бытовое волшебство.
***
Приснилось вишневое дерево под водой:
Что вишни слетают в руки как пузырьки.
Как грусть мою запирает рыбий конвой
На дне реки.
Приснились цветы из розовых облаков —
Их влажные лепестки на моих глазах.
Как спрятался, завязался в сотни узлов
Мой страх.
Приснились лучи сквозь стекла и зеркала —
Как ласточки падают юрко и ладно вниз,
В ладонях сжигая тоску и пустые слова.
Со мной остается серебряная зола
И робкое «улыбнись».

***
Вспомни,
что камни — сокровища,
и дороже — если блестят;
дерево — может стать домом;
что петь — можно прямо на улице
(не обращая внимания на прохожих),
что улыбкой получится
отогреть всех бездомных котят
(и утят)!
Что желуди — вместо валюты,
а кленовые листья — купюры крупней,
что «солнышко» — аттракцион на качелях
и то, как мама ласково окликает утром
Тебя
(и, вероятно,
другие мамы — других ребят).

***
Макнула кисть в масло,
потом в краску
Наслаивается день на вечер
Сегодня на послезавтра
Не забывай снять лишнее
Протри тряпкой
Сними обиду/улыбку повесь в прихожей
Пока совсем не просохло
Получилось довольно грязно:
Выбирала краплак
и синий с охрой
Если взять чистый белый
В него никто не поверит
Короче, самой красивой вышла палитра 

***
Поселю тебя в детстве.
Где ловила ящериц на заброшенной строй-площадке.
Где мне не разрешали поздно ложиться. И есть сладкое.
Где любила играть в прятки (но боялась, что однажды меня не найдут).
Где я не понимала, зачем смотреть салют.
Но все равно смотрела
— в подъезде, на лестничной клетке.
Где залезала на табуретку,
чтобы достать ирис с бабушкиного шкафа.
Где мне нравился Братец Лис
из известной книжки,
разные рыжие звери и уши жирафа.
И писать подругам записки (без особого содержания).
Поселю тебя в детстве —
до востребования
абсолютного обожания.

***
Звонким, ласковым, дождливым
Небом за окном,
Тополем, плакучей ивой,
Липой и сосной
Стать.
Расплакаться, рассыпать
Иглы в пух и прах.
Превратиться в щебет птицы
В золотых кустах.

Золотых — закат-прожектор
Освещает суть.
Страшно быть самой собою.
Страшно, просто жуть.
***
Каждый раз в поезде или
в самолете перед отбытием
Я думаю о тебе,
Мои бонусные мили —
Ощущение покидания
Как бумажное тонкое перекрытие
Между не будем / не были
И мерцающий страх нового.
На высоте по стеклам ползет иней
И огонек сжимается внутри
— не пламенный оранжевый,
А голубой, синий —
Отчаяния оставления позади,
Невыбор — ненужности,
И подветренное тихое «уходи».
На скорости по окнам скользит ветер.
Дрожь ожидания укутывает вагон.
И каждое касание взлетной,
каждый медленно приближающийся перрон
— как будто бы к скорой встрече.

1/7
***
Ирисы нежнее, если дождь,
Небо безупречней, если свет,
Если ветер обнимает рожь,
Если вечер очерняет лес,
Птица робко пропоёт секрет
В сад застывший, жаждущий чудес,
И трава качнётся ей в ответ
Дрожью утра —
Сну наперерез.

***
Открыла окна — впустила свет
Помыла пол, сочинила обед
Смотала все дурные дни
В увесистый клубок —
Заштопала на вере шов,
Сложила хворост страшных снов
И в самый темный уголок
За свой порог —
Где клевер, озеро, сосна —
Тихонько отнесла.

***
Горихвостка поет утром
И синица
А мне не поется утром
И не спится

***
Мое сердце бьется:  
кувшинкой о борт причала,  
пушистым крылом фиалки.  
Смеется, переливается —  
как чай в фарфоровом блюдце.  
Играет в салки  
с секундной стрелкой,  
звенит синицей,  
дробится как  
иссиня-черные  
зерна календулы.  
Мелко-мелко,  
звучно, громко  
жилкой на темени  
ложкой металлической о тарелку.  
И лето будто вчерашнее  
мигает лампочкой по соседству  
в доме, где грустно детство  
прячется в занавеску,  
под юбку цветастую бабушки,  
в книжку-сказку,  
и глядится как в зеркальце  
в тетрадную — крупную — клетку.

***
Собака
Засовывает морду под забор —
что видно ей?
Чужой уютный двор,
и дом,
и флоксов взрывы.
А я,
зажмурившись слегка,
шпионю за улиткой,
своим животиком разгладившей газон.
И, как разведчик,
наворачиваю нитку
травы на палец.
Ныряет солнце
за соседскую калитку —
и слышен звон
посуды за окном.
А ветер — самый
ласковый шпион —
срывает штору
и мою улыбку.


***
В лес
С ладным месяцем наперевес,
Через мох и прутья.
Ждать чудес —
Под лопатками, ощущая простор небес,
И биение сути.
И не ждать —
Потому что саднит и жжется травой порез,
Утопает след —
В предрассветной мути.
Под ногами смеется —
Глиняная земля;
По краям — василек и лютик,
Мельтешит,
Паутинок звонких, изгибая вязь.
А тропа звучит — соловьем, зарянкой.
Я смываю слёзы и грязь
Ключевой росой,
Оставляя Месяц
Любоваться собой
В отражении капель
Молодой листвы —
На полянке.

1/7
***
В лес
С ладным месяцем наперевес,
Через мох и прутья.
Ждать чудес —
Под лопатками, ощущая простор небес,
И биение сути.
И не ждать —
Потому что саднит и жжется травой порез,
Утопает след —
В предрассветной мути.
Под ногами смеется —
Глиняная земля;
По краям — василек и лютик,
Мельтешит,
Паутинок звонких, изгибая вязь.
А тропа звучит — соловьем, зарянкой.
Я смываю слёзы и грязь
Ключевой росой,
Оставляя Месяц
Любоваться собой
В отражении капель
Молодой листвы —
На полянке.
***
Открыла окна — впустила свет
Помыла пол, сочинила обед
Смотала все дурные дни
В увесистый клубок —
Заштопала на вере шов,
Сложила хворост страшных снов
И в самый темный уголок
За свой порог —
Где клевер, озеро, сосна —
Тихонько отнесла.

***
Горихвостка поет утром
И синица
А мне не поется утром
И не спится

***
Мое сердце бьется:  
кувшинкой о борт причала,  
пушистым крылом фиалки.  
Смеется, переливается —  
как чай в фарфоровом блюдце.  
Играет в салки  
с секундной стрелкой,  
звенит синицей,  
дробится как  
иссиня-черные  
зерна календулы.  
Мелко-мелко,  
звучно, громко  
жилкой на темени  
ложкой металлической о тарелку.  
И лето будто вчерашнее  
мигает лампочкой по соседству  
в доме, где грустно детство  
прячется в занавеску,  
под юбку цветастую бабушки,  
в книжку-сказку,  
и глядится как в зеркальце  
в тетрадную — крупную — клетку.

***
Собака
Засовывает морду под забор —
что видно ей?
Чужой уютный двор,
и дом,
и флоксов взрывы.
А я,
зажмурившись слегка,
шпионю за улиткой,
своим животиком разгладившей газон.
И, как разведчик,
наворачиваю нитку
травы на палец.
Ныряет солнце
за соседскую калитку —
и слышен звон
посуды за окном.
А ветер — самый
ласковый шпион —
срывает штору
и мою улыбку.


***
Ирисы нежнее, если дождь,
Небо безупречней, если свет,
Если ветер обнимает рожь,
Если вечер очерняет лес,
Птица робко пропоёт секрет
В сад застывший, жаждущий чудес,
И трава качнётся ей в ответ
Дрожью утра —
Сну наперерез.
1/6
***
Ягодная трещинка — улыбка
Вишни, или персика разлом
Говорит со мною еле слышно
Как вода с водой
Как рыбка с рыбкой
Этим усмехающимся ртом
Как компотно вечер розовеет —
Сентября раскатистый закат.
Яблоневый шепот по аллее
В горле вдохом сжат
Расплакаться не смеет
Градом слез обрушиться на сад.

***
Ничего от тебя не осталось,
В этом месте — пушистый мох,
И цветочно-медовая сладость
На пальцах — пыльца и сок.
Как испокон веков
Тишина — от края и до края,
Подпирает припудренный звездами небосвод,
Изумрудная и мохнатая —
Тишина — земная, земляная.
В ней не струится выдох,
Не расширяет вдох.
Заря слоистая, кораллово-золотая
Сжалась до бусин крупных моих зрачков.
Никто не ищет —
Всякий бывает забыт.
А я — ребенок, спрятавшийся за лопух,
Я — следопыт,
с трепетом изучающий чужие слова и вещи.
Никто не выходит на сердца — моего, испуганного —
Стук.
И только подпушь осталась,
Пух.
И свет так хочет обнять
Пустоту вокруг.

***
Сказочным вечером,
скорым поездом,
веткой ивовой,
небом в прорези,
ровным выдохом,
жестом ласковым,
цветом сливовым,
ветром байховым,
с терпким привкусом —
по-ноябрьски —
листья выстелишь —
хруст, шуршание.
Джазом;
с дождиком —
драм-н-бейсом —
всё мерещишься
раз за разом,
оставаясь со мной,
как солнечный всплеск,
лоскуток золота,
амальгама
на сетчатке глаза.

***
Ничего от тебя не осталось,
В этом месте — пушистый мох,
И цветочно-медовая сладость
На пальцах — пыльца и сок.
Как испокон веков
Тишина — от края и до края,
Подпирает припудренный звездами небосвод,
Изумрудная и мохнатая —
Тишина — земная, земляная.
В ней не струится выдох,
Не расширяет вдох.
Заря слоистая, кораллово-золотая
Сжалась до бусин крупных моих зрачков.
Никто не ищет —
Всякий бывает забыт.
А я — ребенок, спрятавшийся за лопух,
Я — следопыт,
с трепетом изучающий чужие слова и вещи.
Никто не выходит на сердца — моего, испуганного —
Стук.
И только подпушь осталась,
Пух.
И свет так хочет обнять
Пустоту вокруг.

***
Ягодная трещинка — улыбка
Вишни, или персика разлом
Говорит со мною еле слышно
Как вода с водой
Как рыбка с рыбкой
Этим усмехающимся ртом
Как компотно вечер розовеет —
Сентября раскатистый закат.
Яблоневый шепот по аллее
В горле вдохом сжат
Расплакаться не смеет
Градом слез обрушиться на сад.

***
Сказочным вечером,
скорым поездом,
веткой ивовой,
небом в прорези,
ровным выдохом,
жестом ласковым,
цветом сливовым,
ветром байховым,
с терпким привкусом —
по-ноябрьски —
листья выстелишь —
хруст, шуршание.
Джазом;
с дождиком —
драм-н-бейсом —
всё мерещишься
раз за разом,
оставаясь со мной,
как солнечный всплеск,
лоскуток золота,
амальгама
на сетчатке глаза.

***
Вода блестит, расходится кругами,
она себе — основа всех основ,
и намерзает хлопьями на ветви колкий иней,
соединяя вечер голубой и синий
с прозрачной тканью снов.
И завтра, и вчера, и понедельник — пунктирных линий крошечный излом,
испариной над морем
поднимается торжественный сочельник,
без блеска и смятения —
весь нежный, чуть янтарный и прибрежный —
водой и воздухом
и радостным смирением,
благословляя каждый, каждый дом.

***
M17
Всё на свете — розовый мороз,
и ледяная горка у причала,
крик уток
или новое начало
недели.
Календарь не видел снега, зноя или гроз.
И — как упасть в сугроб
плашмя, с разбега.
Термометр не чувствует озноб,
мурашки, жар и негу.
Скользит рассвет
хрустальными
сапожками зимы
за «Лебедем» — туманностью Омега.
Скрипят качели
— не от страха высоты, —
надуманные вещи
и придуманные мы
случайными дворами,
как кометные хвосты, —
теряемся в сиянии синевы,
сгорая, переходим с холодом на «ты».


***
Сиреневым мерцанием, пушистыми перинами сугробов — зима как сон и как воспоминание, в котором ярко, радостно и холодно.
Ладонями прикрытое дыхание, соединённые до марта берега… В ознобе встречи — не в немом отчаянии — звенит метель, волнистая пурга.
Срывает белый пух со стройных голых веток и ледяных конфет в картонный сыплет дом.
Зима как оберег и продолжение обета, как сбережённое от жизни «на потом»,
как спрятанная от любого «лучше» мечта.
А я гадаю на блестящей снежной гуще, усевшись в лодке-плоскодонке изо льда.


1/3
***
Вода блестит, расходится кругами,
она себе — основа всех основ,
и намерзает хлопьями на ветви колкий иней,
соединяя вечер голубой и синий
с прозрачной тканью снов.
И завтра, и вчера, и понедельник — пунктирных линий крошечный излом,
испариной над морем
поднимается торжественный сочельник,
без блеска и смятения —
весь нежный, чуть янтарный и прибрежный —
водой и воздухом
и радостным смирением,
благословляя каждый, каждый дом.

***
M17
Всё на свете — розовый мороз,
и ледяная горка у причала,
крик уток
или новое начало
недели.
Календарь не видел снега, зноя или гроз.
И — как упасть в сугроб
плашмя, с разбега.
Термометр не чувствует озноб,
мурашки, жар и негу.
Скользит рассвет
хрустальными
сапожками зимы
за «Лебедем» — туманностью Омега.
Скрипят качели
— не от страха высоты, —
надуманные вещи
и придуманные мы
случайными дворами,
как кометные хвосты, —
теряемся в сиянии синевы,
сгорая, переходим с холодом на «ты».


***
Сиреневым мерцанием, пушистыми перинами сугробов — зима как сон и как воспоминание, в котором ярко, радостно и холодно.
Ладонями прикрытое дыхание, соединённые до марта берега… В ознобе встречи — не в немом отчаянии — звенит метель, волнистая пурга.
Срывает белый пух со стройных голых веток и ледяных конфет в картонный сыплет дом.
Зима как оберег и продолжение обета, как сбережённое от жизни «на потом»,
как спрятанная от любого «лучше» мечта.
А я гадаю на блестящей снежной гуще, усевшись в лодке-плоскодонке изо льда.


1/3
***
Вот свет — как кот ласкается с утра.
Вот нежность — как пушистый одуванчик
щекочет нос, и щурятся глаза.
Вот ветер — ветви, листья, травы нянчит.
Случаются тюльпаны и гроза,
люпины или заячья капуста.
И май — для тех обманчивый,
кто носит свитера,
а лес стоит, болото — вязнет, поле — длится.
На пальцы выдыхаю: пустота,
горячая на несколько мгновений,
лежит в ладони, как картошка из костра.

***
1.
Свежую ягоду продают с грузовика,
и пахнет юным летом.
Трава купается в росе и хлопьях света,
каштаны подпирают облака.
Я забываю — переписываю всё:
как разрывает ветер паутинки,
ломает ветви тонкие, тростинки
и сносит сором лишним вдоль шоссе.

2.
А важное всегда обходит зренье:
на колоске — в тугой его косе —
салатовое видно оперенье,
и ягода становится вареньем
под крышкой, и под паром, в кипятке.
Не вспоминать — отдельное искусство:
родного жеста выученный звон.
В ладонях ароматная клубника
остаётся; и за садами,
где дожди проходят густо,
— там остаётся мокрый чернозём.

1/2
***
Вот свет — как кот ласкается с утра.
Вот нежность — как пушистый одуванчик
щекочет нос, и щурятся глаза.
Вот ветер — ветви, листья, травы нянчит.
Случаются тюльпаны и гроза,
люпины или заячья капуста.
И май — для тех обманчивый,
кто носит свитера,
а лес стоит, болото — вязнет, поле — длится.
На пальцы выдыхаю: пустота,
горячая на несколько мгновений,
лежит в ладони, как картошка из костра.

***
1.
Свежую ягоду продают с грузовика,
и пахнет юным летом.
Трава купается в росе и хлопьях света,
каштаны подпирают облака.
Я забываю — переписываю всё:
как разрывает ветер паутинки,
ломает ветви тонкие, тростинки
и сносит сором лишним вдоль шоссе.

2.
А важное всегда обходит зренье:
на колоске — в тугой его косе —
салатовое видно оперенье,
и ягода становится вареньем
под крышкой, и под паром, в кипятке.
Не вспоминать — отдельное искусство:
родного жеста выученный звон.
В ладонях ароматная клубника
остаётся; и за садами,
где дожди проходят густо,
— там остаётся мокрый чернозём.

1/2
***
Круги из центра — магия воды —
Фиксируют и заземляют вечер.
Случайность сорняка, закономерность речи.
Чубушник, перепутанный с жасмином.
И время не кричит, не требует труда,
не жалит, как высокая крапива.
Июнь целует в щёки, нос и плечи,
предчувствует свиданье с георгином.
Круги расходятся, но не доходят дна.
Там — свежая проточная прохлада.
Беспечно серебрится лебеда —
негодная для маминого сада.

***
Нет сил представить,
невозможно вспомнить
глаза и голос,
ямочку у рта.
Я помню дом: созвездие из комнат,
я помню кактус под луною у окна,
я помню соус — вышел очень гадко,
я помню: ты его с горбушкой съел.
Я помню тень, затылок, руки в краске,
я помню удочки и пруд, что обмелел,
кота — по цвету йогурт с апельсином, —
как он с утра по полю с нами шёл.
Как молнией убило нашу сливу.
И тачку огурцов.
И цвет машины,
в которой ты меня на дачу вёз.
Я помню что угодно —
но улыбку,
но дрожь объятия,
но ёж твоих волос
на фотокарточке,
в густом тумане снов,
несуществующий
черешневый компот —
так сладко позабыть.
Я позабыла.
Но косточки от ягоды
и сливы
находит сыщик
и считает звездочёт.
И я лопатками их знаю
под периной.
всем пирог

***
Барахтаюсь в метафорах:
алюминиевый таз с водой,
и в ладошке — трава зажатая,
мелкий клевер и зверобой.
Это суп и компот из памяти.
Ложкой стукнуть себя по лбу,
соль рассыпать по мятой скатерти —
не к утрате — а к пирогу.

***
Не справляюсь с балансом белого,
задыхаюсь в сиянии синего.
Синяки — прямо под коленями.
Знаки — словно листок осиновый.
Приложи подорожник к облаку —
или к ранке: саднится, красится.
Алый сок — он горчит калиною.
Небо ласточка режет крыльями
и к дождю беспокойно ластится.
В позе дерева
сложно выстоять:
так качаются камыши.
Ветер гладит траву сутулую.
Нет намёка на корабли
Одиссея,
как нет знамения
к окончанию той войны.
Пусть не деревом,
но фигурою
неморской —
бей — беги — замри.

***
Вот лопух, вот камыш, вот мох —
на границе полей чужих.
Тихий выдох, со страхом — вдох,
и следы от уставших ног,
и занозы на пальцах рук,
и вьюнок из моих стихов —
за себя или против них? —
оплетающий тишину.
Где болото и где родник?
Где пустырь, где пушистый луг,
где землистое дно берлог
и малиновый куст в цвету?
Слышишь прошлое: звон и крик,
рёв и трели — простой язык.
Медвежонок проспал весну
в тёплом сумраке между строк.
И на сладкий медовый звук
тянет лапу свою ко рту
или чешет мохнатый бок.

***
Нет сил представить,
невозможно вспомнить
глаза и голос,
ямочку у рта.
Я помню дом: созвездие из комнат,
я помню кактус под луною у окна,
я помню соус — вышел очень гадко,
я помню: ты его с горбушкой съел.
Я помню тень, затылок, руки в краске,
я помню удочки и пруд, что обмелел,
кота — по цвету йогурт с апельсином, —
как он с утра по полю с нами шёл.
Как молнией убило нашу сливу.
И тачку огурцов.
И цвет машины,
в которой ты меня на дачу вёз.
Я помню что угодно —
но улыбку,
но дрожь объятия,
но ёж твоих волос
на фотокарточке,
в густом тумане снов,
несуществующий
черешневый компот —
так сладко позабыть.
Я позабыла.
Но косточки от ягоды
и сливы
находит сыщик
и считает звездочёт.
И я лопатками их знаю
под периной.
всем пирог

***
Круги из центра — магия воды —
Фиксируют и заземляют вечер.
Случайность сорняка, закономерность речи.
Чубушник, перепутанный с жасмином.
И время не кричит, не требует труда,
не жалит, как высокая крапива.
Июнь целует в щёки, нос и плечи,
предчувствует свиданье с георгином.
Круги расходятся, но не доходят дна.
Там — свежая проточная прохлада.
Беспечно серебрится лебеда —
негодная для маминого сада.

***
Барахтаюсь в метафорах:
алюминиевый таз с водой,
и в ладошке — трава зажатая,
мелкий клевер и зверобой.
Это суп и компот из памяти.
Ложкой стукнуть себя по лбу,
соль рассыпать по мятой скатерти —
не к утрате — а к пирогу.

***
Не справляюсь с балансом белого,
задыхаюсь в сиянии синего.
Синяки — прямо под коленями.
Знаки — словно листок осиновый.
Приложи подорожник к облаку —
или к ранке: саднится, красится.
Алый сок — он горчит калиною.
Небо ласточка режет крыльями
и к дождю беспокойно ластится.
В позе дерева
сложно выстоять:
так качаются камыши.
Ветер гладит траву сутулую.
Нет намёка на корабли
Одиссея,
как нет знамения
к окончанию той войны.
Пусть не деревом,
но фигурою
неморской —
бей — беги — замри.

***
Вот лопух, вот камыш, вот мох —
на границе полей чужих.
Тихий выдох, со страхом — вдох,
и следы от уставших ног,
и занозы на пальцах рук,
и вьюнок из моих стихов —
за себя или против них? —
оплетающий тишину.
Где болото и где родник?
Где пустырь, где пушистый луг,
где землистое дно берлог
и малиновый куст в цвету?
Слышишь прошлое: звон и крик,
рёв и трели — простой язык.
Медвежонок проспал весну
в тёплом сумраке между строк.
И на сладкий медовый звук
тянет лапу свою ко рту
или чешет мохнатый бок.

Когда-то мне было страшно быть самой собой — хотелось стать небом, деревом или птичьим щебетом. Стихи помогали мне превращаться, но опытным путем я выяснила, что метафора позволяет не только исчезнуть, но и вернуться: приблизиться к себе, различить внутренние голоса и дать им имена, научиться любопытству к своей внутренней жизни. Я пишу примерно с шести лет.

В детстве сочинительство было игрой и способом успокоиться; позднее оно помогло мне пройти через утраты, а поздний «всплеск творчества» — и серьезное выгорание и депрессию. Детская способность наделять ценностью малое — считать камни сокровищами а жёлуди — валютой, — постепенно стала взрослой практикой внимания. Я училась барахтаться в тазу с метафорами и коллекционировать бытовое волшебство.

Стихи (как и что угодно на свете) не делают утрату (чего угодно — от человека до своих ощущений и прошлых версий себя) небывшей, тревогу — быстро переживаемой, но иногда меняют направление толкования. То, что кажется очередным предзнаменованием потери, можно переработать во что-то питающее и разделяемое с другими: смотать дурные дни в клубок, сварить компот из памяти, истолковать рассыпанную соль не к горю, а к пирогу.

Этот цикл я назвала «Детский сад». В нём детская часть прячется за лопухом, собирает блестящие камни и ждёт, что её найдут. А взрослая открывает окна, штопает швы и понемногу выращивает для неё место, где необязательно быть полезной, верить в чистый белый и цвести точно по календарю. Сад получился не образцовый, зато по-моему живой: с птицами, мхом, подорожником и лебедой, которая серебрится лучше многих культурных растений.
Эпилог